Полевой Николай Алексеевич

Родился Николай Алексеевич Полевой, известный критик, журналист и писатель, 22.06.1796 г. в городе Иркутск. Корнями он уходил в курское старинное купечество. Его предки на достаточно долгое время оставляли город и занимались торговлей на Дальнем Востоке. Впоследствии Полевой неоднократно вспоминал далекую свою родину, Сибирь, славящуюся дремучими лесами и золотом. Эти воспоминания связывались с первыми юношескими мечтами и любимыми детскими играми. Между тем, стоит заметить, что подобное детство далеко не способствовало развитию у мальчика умственных способностей, позволяющих подготавливать в нем знаменитого журналиста и известного литератора.

Его отец был человеком высокой нравственности и сильного характера, увлекающийся, страстный. В то же время, он являлся достойным начетчиком в отношении беллетристической и исторической литературы, относящейся к 18 веку. Несмотря на свои познания, отец был всецело поглощен коммерческим своим делом и с предубеждением смотрел на занятия литературой, обладая несколько странноватыми понятиями в отношении образования. Мама Полевого женщиной была кроткой и нежной, воспитанной в стенах девичьего монастыря Иркутска, под пронзительным теткиным надзором, матери казначеи, обладающей глубокими религиозными понятиями, соединяющимися страстью к романам. В жизни своей она полностью полагалась на авторитет супруга, а в мечтах частенько останавливала взгляд на персонажах Дюкре-Дюминиля, Жанлис и Ричардсона.

Силу характера унаследовав от отца, а мягкосердечие и религиозность от матери, с самых детских лет Полевой начал проявлять уникальные черты собственной личности, выказывая стремление к авторству и особенную любознательность. Фактически в шесть лет он научился читать, а к своему десятилетию успел уже познакомиться со всеми изданиями, попадающимися под руку. Среди них: «Путешествия Кука и Ансона», «Беседа о всеобщей истории», «Дела Петра Великого», отдельными произведениями Хераскова, Карамзина, Ломоносова, Сумарокова и прочих. Он достаточно рано приступил к написанию стихов и изданию рукописных газет. Грезил мечтой окончить работу Голикова, создал трагедию под названием «Бланка Бурбонская», драму, получившую название «Брак Алексея Михайловича».

Стремление мальчика к обучению удовлетворения не находило. С одной стороны, мешало проживание на далекой периферии, а с другой стороны, жесткое отцовское решение сына приспособить к занятиям торговлей. Всё это служило непреодолимыми препятствиями формирования естественных желаний и наклонностей Полевого младшего. Он не поступил в Коммерческое Училище Петербурга, куда намеревался его устроить отец, водивший знакомство с В. С. Подшиваловым, директором училища. Частенько мальчику доводилось горевать, когда книжки были отняты отцом, который сжигал его журналы и драмы, а также ругал за невнимательность к конторским делам, к которым его принуждали присматриваться с сызмальства. Между тем, стремление к наукам возобладало над страхом перед наказаниями - юный писатель оказался неисправимым и уже через некоторое время приступал к своим бывшим занятиям.

В 1811 году отец с определенными поручениями направил его в Москву, куда впоследствии переехало все семейство Полевых, но до этого фактически год ему пришлось в древней столице прожить одному. В Москве Николай Алексеевич первый раз столкнулся с театральными представлениями, восхищался «Виргинией и Павлом» и игрой Самойловых. Здесь же он приобрел и изучил большой объем всевозможной литературы, а временами «проникал» в Университет, где знакомился с лекциями Мерзлякова. В Москве было испорчено много бумаги, а начало получили много произведений - являвших собой опыт неумелого еще, но отличающегося бойкостью пера - «Ян Ушмовец» - повесть; «Василько Ростиславович» - трагедия, продолжение Елагина. Все произведения вызвали жуткий гнев отца и были беспощадно сожжены. С данного момента и на протяжении 10-11 лет жизнедеятельность и биография Полевого наделяются бродячей окраской. Безуспешные мероприятия, которые предпринимал или бросал отец, вынуждали его путешествовать в Курск, в Иркутск, на Дон, в Москву, и в концовке в Петербург. Чем большее проблем возникало на пути к самообразованию, тем больше появлялось стремления к знаниям.

«Пред ним раскрывался мир обольстительный, а в будущем воображением картины пленительные рисовались». Начиная с 1814 года, Полевой приступил к изучению грамматики Соколова. В то же приблизительно время он принялся за иностранные языки. «Цирюльник пьяный армии Наполеона, итальянец, оставшийся собственную жизнь доживать в цирюльне Курска, продемонстрировал произношение слов французских. Музыкальный учитель, старик, богемец, учивший на фортепиано играть дочек коммерсанта Баушева, у которого приходилось Полевому служить в качестве конторщика, а также почитал посидеть опосля уроков в комнате конторской и трубку покурить, обучил его азбуке немецкой». Далее освоение иностранных языков стало более продуктивным, в чем оказывали посильное содействие проживающий в ссылке поляк Горский и пастор церкви лютеранской Беккер. Естественно, что для подобного образования чуждыми являлись системы, так как обучение проходило урывками, по ночам и вечерам. Довольно часто, погасив свечу на заре, направлялся труженик молодой по делам отцовским или же в контору своего хозяина.

В 1817 году император Александр Первый наведался в Курск, и то радушие, с которым его встретили жители города, зажгло у Полевого воображение. Собственные впечатления и чувства он излагает в статье, которая со значительными корректировками напечатана была С. Н. Глинкой в «Русском Вестнике», в котором несколько позднее была опубликована еще пара статей Полевого, посвященных воспоминаниями, связанными с взятием Парижа, а также графу Барклаю-де-Толли, посещавшему Курск. Естественно, разговор касается первых опубликованных произведений Полевого, которые все же смогли произвести в Курске некоторый резонанс. В частности, юный автор смог завести знакомство с самим губернатором. Несколько позднее, на стихотворение, которое написал Полевой, обратил свое внимание епископ Евгений.

Постепенно Полевой наделяется известностью, приобретая расположение в городе значимых личностей, что предоставило ему более уверенную почву. Несколько приободренный своим успехом, с большим рвением молодой писатель приступил к пополнению пробелов своих знаний.

Николая Алексеевича очень увлекло указание Греча на недостаток разработки русского языка, и он решил все глаголы, выписанные из словаря Гейма переспрягать, что позволило бы сформировать новоявленную систему спряжений русских. Попутно он старался произведения переводить с иностранных языков и создавать незначительные по объему статейки. Все свои труды он направлял в «Вестник Европы», где не отказывали в их размещении.

Полевой в 1820 году, в очередной раз, посещая Москву, лично сумел завести знакомство с М. Т. Каченовским. Именитый создатель школы скептиков, в те времена значился в качестве профессора изящных наук, хотя уже написал к тому времени некоторое число статей исторической направленности, в которых высказывался против Карамзина, готовясь с будущего года «захватить» историческую кафедру. Обладая склонностью признания баснословным весь период древности, и ставя под сомнения указания в летописях, договоров князей и «Русской Правды», - Каченовский имел возможность развить в молодом своем собеседнике интерес к истории отечества и ясно дать понять, что греческий язык для ее доскональной разработки просто необходим. С особенным увлечением взялся Николай Алексеевич изучать языки древности, а в целях самоусовершенствования не прекращал писать статьи в «Вестник Европы». Приблизительно в то же самое время он лично знакомится с С. Н. Глинкой.

По наступлению 1821 года Полевой приезжает в Петербург, где впервые ему довелось увидеться с Булгариным, Гречой, Грибоедовым и Жуковским. Здесь же его весьма радушно встретил П. П. Свиньин, питавший нескрываемую слабость к русским самородкам, который тотчас предложил сотрудничать в «Записках Отечества». Через некоторое время Российской Академией Полевой был награжден серебряной медалью за законченное всё-таки исследование, получившее название «Новоявленный вариант спряжения глаголов русских». В 1824 году, через пару лет после того, как умер отец, Николай Алексеевич стал участвовать в «Мнемозине» и «Северном Архиве». Далее возымело место сближение с князем Одоевским, способным, несмотря на юный возраст зародить в головах собственных собеседников искру почитания Шеллинга. И теперь, несколько увеличив круг литературных своих знакомств, Полевой, не без участия князя Вяземского, принимает решение завершить торговые мероприятия отца, полностью перепрофилироваться в журналиста и приступить к изданию «Московского Телеграфа», просуществовавшего с 1825 года и по 1834.

Относительно русской журналистики, относящейся к первой половине 1820-х годов, можно применить слова, позднее написанные Пушкиным:

Журнал один
Наполнен приторных похвал
И плоской брани; все наводят
Зевоту, скуку или сон...

И в действительности, в свое время популярный «Вестник Европы» несколько устарел и собственной негативной критикой пушкинских произведений демонстрировал свою неспособность усваивать новоявленные понятия в отношении искусства. В статьях под названием «Сыны Отечества» невозможно было отыскать глубоких и широких взглядов, оказывающих влияние на читателей. «Благонамеренный», написанный Измайловым, издавался небрежно и неаккуратно. По мнению публики, стал падать «Русский Вестник», так как «вызовы Пожарского, Минина и прочих старожилов ваших летописей стали утомлять слух», тогда как веяние времени требовало обновлений...

Данное обновление сразу стало чувствоваться после появления начальной книги «Телеграфа Москвы». Сформированный на основании одного из наилучших периодических изданий Франции - «Revue Encyclopedique», издание Полевого находило тесную взаимосвязь с заграничной прессой. Все более выделяющиеся явления науки Западной Европы, литературы, жизни общества, стали находить свой отголосок в издании «Телеграфа». На его страницах впервые нашли для себя место самые наилучшие критические работы сотрудников «Le Catholique», «Revue Francaise», «Le Globe», английского «Reviews», Августа Шлегеля, большое число беллетристических произведений де Виньи, А, П. Мериме, Бенжамина Констана, Бальзака, Е. Сю, Вальтера Скотта, Байрона, Гете, Шиллера, Гофмана, Жан-Поля и Тика.

Кроме того, проявились выдержки сочинений исторического характера Геерена, Кине, Баранта, Мишле и прочих. На этом основании, определивши себе цель читателю передать не только русское, но целиком все, что является изящным, полезным и приятным, найдется и в русской, а также во всех новоявленных и древних литературах. Полевой посредством популяризации уникальных и живых западных идей оказывал благотворное влияние на формирование общественного ума и чувства.

Проявляя интерес к иностранным произведениям, Полевой в сторону не отбрасывал и отечественные. Фактически все члены сформировавшегося около него некоего кружка, оказывающие поддержку смелым его начинаниям, являлись сотрудниками его издания. Стоит отметить, что членов этих было предостаточно. Среди них: князь Одоевский, князь Вяземский, И. И. Козлов, В. К. Кюхельбекер, М. А. Максимович, Кс. А. Полевой, В. А. Ушаков, а позднее присоединился А. Ф. Вельтман, И. А. Крылов, В. И. Даль, А. А. Марлинский, И. П. Сахаров, Бичурин (отец Иакинф) и прочие. Все вышеперечисленные лица вносили посильный вклад в «Московский телеграф». Кроме того, Вяземский, являющийся после самого Полевого основным вдохновителем редакции, старался привлекать новоявленных сотрудников - собственных товарищей из кружка Пушкина, который держался несколько отрешено.

На основании его посредничества, Полевому Пушкин присылал собственные пьесы лирического содержания и эпиграммы. Жуковский снабжал «Отрывками писем из Саксонии» и определенными стихотворениями. Боратынский «поставлял» сатирические работы и лирику. Полубольной уже Батюшков прислал небольшую часть «Мессинской невесты». От Языкова получены были оды и послания. «Письма из Дрездена» были получены от А. И. Тургенева. Подобное содействие наилучших талантов литературной сферы укрепило за «Телеграфом Москвы» титул выдающегося печатного органа 1820-1830 годов.

Тот период, когда издавался «Телеграф», можно уверенно обозначить, как счастливый период для полноценного развития всесторонних одаренностей Полевого, выступавшего на поприще литературы, как историк, беллетристик, критик и журналист. Стоит заметить, что внимание его привлекал и такой аспект знаний, который особенно его заинтересовал, но в отношении которого не имел он возможности сформировать что-нибудь уникальное. Этим аспектом являлась философия. Полевой, наделенный живым и пытливым умом рожден был в качестве философа. Между тем, его чуткое отношение к различным новоявленным веяниям, а также общение со ставшим впоследствии популярным статистом В. П. Андросовым, профессором Университета Дерпта М. П. Розбергом, а также Ив. В. Киреевским, разносторонне содействовали его изучению получившей в 20-е годы распространение системы Шеллинга.

Между тем, усвоение идей философии на основании имеющихся источников, Полевому было не по вкусу. Ощущая некоторую слабость к науке и литературе Франции, он немецким теориям предпочел эклектизм Кузена, который в собственном учении развивал множество положений Гегеля и Шеллинга. Для Полевого воззрении Кузена не оказались бесполезными, а нашли свое отражение в рецензии на произведение «Опыт науки всего изящного» А. И. Галича, а также в публикации «О романах Виктора Гюго и о новых романах», где повествуется относительно проявления в жизнедеятельности человека и природы трех основополагающих идей красоты, истины и блага, о носителях определенных идей, и о народе. Главным же образом, они Полевому предоставили неоспоримую возможность осуществить выбор наиболее точных критических приемов для оценивания произведений литературы и выставления в новом видении многих явлений истории русской.

Те приемы, с помощью которых Полевой приближался к рассмотрению различных вопросов литературы, являлись для его эпохи еще неведомыми. Критика, относящаяся к началу XIX века, находилась в столь же плачевном состоянии, как и журналистика, современная ей. Полевой писал, что дико она поет с голоса чужого, и вероятнее всего, был прав. Имела место критика мелочей и слов, которая к анализу всего произведения походила с законами и правилами, характерными для конкретного предмета, в чем не могло не ощущаться значимое влияние Лагарпа. И здесь разговор велся не только относительно критических очерков малозначимых писателей, но и тех лиц, которые по своему таланту и образованию считаются выдающимися, к коим относится Жуковский и Мерзляков, подчинившиеся рассматриваемому направлению. В качестве единственной заслуги данных очерков можно рассматривать метод сравнения, который заключался в соотношении западноевропейских и русских произведений.

Конечно, в ряде статей, типа работ Карамазова о Вяземском и Богдановиче - о Дмитрове и Озерове, имеется возможность разглядеть опыты биографическо-критического этюда, но и в данном случае сама критика остается неизменной приему Мерзлякова соотношения без аналитики условий истории, которые побудили к созданию определенного поэтического произведения. Рассмотрение исторического ключа является заслугой Полевого, который приметил различия глубокой, светлой критики авторов журнала «Revue Franciase» или же газеты «Le Globe», а также устаревших рассуждений Лагарпа, Мармантеля.

Занимаясь изучением сочинений Вильмена, госпожи Сталь, Маколея, С. Бева, Полевой смог осознать, что в литературе отражается общественное выражение, а за произведением стоит угадывать автора, являющегося уроженцем определенной местности и современника конкретной эпохи. Также ему стало понятно, что стоит рассматривать не только внутреннее развитие государства, но и внешние на него влияния; что всяческие теории вида a priori невозможно представить и выводить их необходимо посредством апостериорного пути.

Проникнувшись данными идеями, Полевой впервые старался сформировать критический этюд, идентичный английскому essays. Отчасти в очерках о Ломоносове и Кантемире, а также в статьях о Державине, где находила свое проявление толковая и умная оценка трудов упомянутых писателей. Несомненно, этюд о Державине предоставляет наилучшее описание поэзии и жизни «Певца Фелицы», нежели ему предшествовавшие очерки Плетнева, Вяземского, Мерзлякова, которые посвящались этому же предмету. При этом он снабжен был и определенными примечаниями библиографической направленности, которые принесли пользу Я. К. Гроту в период начала его монументальной деятельности.

В тех статьях, в которых повествуется о Жуковском, дается неплохая характеристика его творчеству - замечается недостаток оригинальности, меланхолия, подбор немецких пьес, которые полностью соответствуют внутреннему настрою переводчика, отсутствие народности и космополитизм. В статьях Кукольника «Торквато Тассо» и Пушкина о «Борисе Годунове» имеется задача выявления основополагающих характеристик романтической драмы. При формировании теории драматизма, Полевой желал применить полюбившуюся идею, на основании которой, принимая в расчет наблюдения за определенными художественными произведениями, появляется возможность сделать важнейшие обобщенные выводы.

Преклоняясь перед великим Шекспиром и руководствуясь взглядами рецензентов театра «Revue Francaise», «Le Globe» и других критиков во главе с Виктором Гюго и Ав. Шлегелем, Полевой старался определить нужные условия для формирования новоявленной, в своей основе исторической драмы, при сопоставлении нескольких пьес различных авторов, которыми описывалась одна тематика. Подбор приемлемого сюжета, уразумение в персонаже поэзии истины, жизни его, современниках, эпохе, сохранение единого действа, характерная выдержанность, и, несмотря на все вышеуказанное, соблюдение точности исторической хронологии, наиболее проявляющейся в проникновении эпохальных идей, нежели в обеспечении сохранности деталей. Именно такие требования к драматургу предъявлялись Полевым, который изначально и сам не смог подкрепить собственную теорию надлежащими примерами.

Несколько другое отношение у Полевого сформировалось к роману. Относительно него им высказывались теоретические рассуждения и, подтверждая последние, еще на старте 1830 годов, им было написано некоторое количество беллетристических произведений. Сюжетная составляющая большой первой повести Полевого - историческая. Полевой относился к категории писателей (Лажечников, Загоскин, Марлинский), которых охватывал безудержный интерес по отношению к старинным преданиям, а являясь почитателем В. Скотта, с пренебрежением относился к его немецким последователям. Между тем, Полевой давал высокую оценку французской школе историков-романистов, из общего числа которых выделял А. де Виньи, весьма сложного подражателя В. Скотта, сумевшего в качестве ученика превзойти своего учителя.

Резкое влияние «Сен-Марса» проявилось и в методике формирования, и в процессе заимствования деталей, типов, положений «Клятвы при Господнем Гробе» (1832). Стоит обратить внимание, что к повести в предисловии указываются обязательные характеристики романа исторического жанра: наличие определенной произвольности в области освещения фактов и их группировке, воздействие на нравственные ноты читателя, но главное, верность первоисточникам. Не обращая внимания на сентиментальность и искусственность, повесть наделена профессионально схваченными чертами быта народа. В формировании персонажа Гудочника, около которого и происходят все события, прорисовывается попытка изобразить типаж древнерусского начетчика-паломника. Между тем, Полевой сам примыкает к писателям, которые в собственных произведениях касаются вопроса искусства (Гоголь, Кукольник, Одоевский, Пушкин, Жуковский).

В такой повести, как «Аббадонна» (1834) разработанной на основании схемы драмы Шиллера «Любовь и Коварство», с максимальной яркостью отражаются идеи, которые серьезно «трогают» сознание романистов Европы 1820-х годов. Модифицированный взгляд на женщину, интерес к натуре артиста, гуманность по отношению к падшему, противодействие самому обществу, стесняющему развитию самого искусства и являющегося следствием размножения несчастных...

Помимо рассмотренных повестей в «Телеграфе» были напечатаны и прочие беллетристические труды Полевого: «Эмма», «Живописец» и прочие. Несколько позднее свет увидели «Византийские Легенды» (1841) - роман, в котором изображалась жизнедеятельность Византии 10-го столетия.

Несмотря на определенные недостатки, беллетристика Полевого наделена неоспоримым достоинством, так как, обладая тесной взаимосвязью с европейской умственной жизнью, она сумела и русское общество познакомить с этой жизнью.

Полевой занимался не только беллетристикой: с самого детства его увлекала история. На тот момент отечественная историческая наука обогатилась «Историей государства Российского» Карамзина, а во Франции были популярны труды Гизо, Тьерри, Нибура и других историков, которые особенно пристально следили в своих трудах за развитием государственных институтов («учреждений»), и куда меньше внимания уделяли придворной, военной и дипломатической истории. Подход французов оказался для полевого более привлекательным, и в 1829 году он выпустил в свет «Историю Русского Народа» - произведение, которое по сути своей вступало с Карамзиным в полемику и, тем самым, навлекло недовольство многих его поклонников на Полевого.

Время многое изменило в оценке исторического труда Полевого: то, что поначалу казалось посвященным Нибуру «сумбуром», позднее оказалось заметным шагом вперед по сравнению с трудом Карамзина и крайне остроумным ему возражением. Полевой, не занимаясь национальным «самовозвеличением», и поисками морали и уроков добродетели в русской истории, он стремился к философскому истолкованию фактов и решению сугубо исследовательских задач. Он, как и свойственно настоящему историку, искал взаимосвязь между отдельными элементами русской национальной истории и вводил ее в ряд историй других народов мира.

Первая из этих задач была решена наиболее удачно. Полевой считал, что в России до конца XV века существовало не одно государство, а несколько, и таким образом в качестве основной идеи, требующей философского осмысления, полагал идею единовластия. Он намеренно уходил от роли личности и случая в истории. Милюков, историк и член партии кадетов, впоследствии писал, что в труде Полевого история России предстает не как «ряд ошибок», приведший к «ряду бедствий», а как последовательность определенных периодов, прохождение которых было для России неизбежно в силу сложившихся в государстве и обществе факторов.

Полевой высказал новый для того времени взгляд на удельный период в истории России: он не оценивал феодальную раздробленность как время упадка Руси. По его мнению, удельные княжества, обладая определенной автономией, получили возможность развивать свои самобытные черты, и это, в свою очередь, подорвало авторитет великого князя. Самостоятельность, которую приобрели княжества, и личные взаимоотношения князей, в свою очередь, способствовали складыванию таких обстоятельств, в которых междоусобицы между Ярославичами оказались ожидаемым и логичным продолжением политической жизни Руси. В этом Полевой отчасти предвосхитил наблюдение Соловьева о Тмутаракани, где обретались обделенные князья.

Кроме того, Полевой указал, что с изменением порядка наследования великого княжения кандидатура следующего князя решалась «силой и удачей». Монголо-татарское нашествие и правление Золотой Орды было в таких условиях неизбежной страницей русской истории, и в определенном смысле татарское владычество над русскими землями поспособствовало объединению Руси сначала против общего врага, а в долгосрочной перспективе - и в государственно-политическом смысле. Полевой даже оценивает отношение великих князей к Орде как средству урегулирования конфликтов между русскими землями, что имеет под собой основания: укреплению власти Москвы и ослаблению Твери в определенный момент действительно поспособствовали санкционированные Золотой Ордой карательные операции.

В начале II тома своего труда Полевой дает удивительно точную картину быта российского общества того периода, которая, по мнению Бестужева-Рюмина, свидетельствует об умении историка группировать элементы, отбирать факты и проводить аналогии между разными событиями.

Труд Полевого не обошелся, тем не менее, без ошибок: на тот период история общества характеризовалась как история власти, и в процессе приближения к образованию единого государства было заметно сходство со схемой Карамзина. Сказывается недостаток у Полевого специальных знаний и субъективность его взгляда, однако на тот момент само развитие исторической науки вряд ли могло предложить более совершенные средства для изучения исторических процессов. Вместе с тем, Полевой верно угадал идею исторического процесса, и в попытках очертить органический взгляд на историю и жизнь народа приблизился с историко-юридической школой более позднего времени.

Последний том «Истории» увидел свет в конце 1833 года, а в 1834 году вышел последний номер «Московского телеграфа». На этом завершилась пора разнообразной и обширной деятельности Полевого.

Еще в период работы в «Телеграфе» Полевой вызвал неприязненное к себе отношение многих лиц. Журналисты его не жаловали, поскольку успехами нового издания они, начиная с 1825 года, стали терять популярность. Меткие замечания Полевого пришлись не по нраву литераторам, а весь Пушкинский кружок негодовал по поводу критики Полевого труда Карамзиа. Ученые не рады были выходу «Истории», да и Министерство Народного Просвещения вместе с С. С. Уваровым не питало к Полевому теплых чувств. О Полевом писали подметные письма на адрес высокопоставленных лиц, и в этих письмах его изображали как сочувствующего декабристам деятеля.

Полевой считался писателем, который не пользовался доверием правительства и терпел неудачи при представлении своих новых проектов, посвященных журналистскому труду. Когда он опубликовал критическую статью о драме «Рука Всевышнего отечество спасла» Кукольника, «Телеграф» был запрещен, и Полевой как его редактор лишился возможности гласно выступать в печати.

Запрещение журнала ознаменовало конец счастливого периода в жизни Полевого: впереди был долгий период борьбы и упадка. В дальнейшем биография Н. А. Полевого выходит на первый план и затмевает его литературные достижения. Как говорил впоследствии Бестужев-Рюмин, Полевого вряд ли можно судить по сочинениям, созданным в период, когда он «погибал в медленной агонии», не обладая возможностью выступать в печати и мирясь с нуждой и осуждением многих современников.

Полевой, оставшийся без собственного журнала и несущий бремя старых долгов, в 1835 году стал негласным редактором журнала «Живописное Обозрение». Здесь была напечатана статья о памятнике Петра Великого, которая была одобрена Николаем I. Это, а также доброжелательное отношение А. Х. Бенкендорфа, на время придали Полевому сил, и он перестал волноваться о будущем. Полевой решил переселиться в Петербург и принять предложение А. Ф. Смирдина редактировать «Сына Отечества» и «Северную пчелу». Он принялся за завершение московских дел - передал брату «Живописное обозрение», закончил сотрудничество с «Московским Наблюдателем» и «Библиотекой для чтения». Уверенный в будущем, Полевой даже пообещал работу в Петербурге В. Г. Белинскому, с которым незадолго до этого познакомился.

Однако надежды Полевого не оправдались: во многом жизнь в Петербурге была хуже жизни в Москве. Он лишился поддержки просвещенных литераторов, которые не оставляли его до переезда, и был вынужден поддерживать отношения с Булгариным и Гречем, которые не ладились, несмотря на совместную работу в печатных изданиях. Недостаток денежных средств толкал Полевого к работе и общению с людьми, которые не могли стать ему близки, поскольку их мало что роднило. Вместе с тем, Полевой не терял энергии и продолжал активную деятельность. Он вознамерился изменить содержание «Пчелы», приблизить его к «Journal des Debats» и особенно старался вернуть популярность «Сыну Отечества». Усилия его, однако, были напрасны.

В 1838 году Полевой ушел из «Северной пчелы», поскольку отношения с Булгариным не ладились, а впоследствии, в 1840 году, ушел с поста редактора «Сына Отечества» - к тому времени весь журнал фактически зависел от него, и это, в свою очередь, не способствовало налаживанию отношений со Смирдиным и Гречем. Положение Смирдина пошатнулось - он уже не мог выплачивать Полевому в срок необходимые суммы, что привело Полевого к постоянному поиску дополнительных заработков: он составлял компиляции и редактировал чужие тексты. Чувствуя, что это не соответствует его собственным желаниям, а материальное положение становится все хуже, Полевой страдал. Это усугублялось тем, что многие его старые знакомые, не посвященные в тонкости «закулисной» жизни и наблюдающие вынужденное общение Полевого с собственными литературными оппонентами, со временем стали относиться к нему пренебрежительно.

Единственной радостью Полевого был театр. Он продолжать писать пьесы, и некоторые из них шли на сцене с большим успехом (вроде «Параши Сибирячки» и «Дедушки русского флота»). Но бурный успех пьес возбуждал в некоторых уважаемых Полевым литераторов подозрения, и это, а также собственная оценка Полевым его успехом как драматурга (он называл свои пьесы «жалкими бессилиями против великих образцов») отравляло последнюю радость писателя.

Полевой горевал оттого, что перестал расти как автор, исследователь и критик - это подтверждается его критикой Гоголя, в которой отчетливо видно непонимание автором новых литературных тенденций. Непорядок в делах, смерть родных, столкновения с цензурой, с оппонентами в литературном труде и критике подорвали здоровье Полевого. По словам его сына, в дневнике отца за тот период постоянно слышен «непрерывный вопль» человека, вынужденного мириться с отчаянным положением и молящегося богу об избавлении от горестей. Он писал брату, что должен был «замолчать вовремя» - еще в 1834 году.

Попытки Полевого редактировать «Русский Вестник» провалились, журнал не окупил расходов на собственную печать. Срочные платежи не оставляли времени на долгие размышления, и Полевой вновь сошелся с Сенковским и Булгариным, вернулся к работе над «Северной пчелой» и «Библиотекой для чтения». Это все было для Полевого слишком тягостно, и он совершил последний отчаянный шаг - снял «Литературную газету» у А. А. Краевого и обновил ее редакцию. Спустя полтора месяца после перезапуска этого печатного издания, 22 февраля 1846 года, Полевой скончался от болезни.
Семья его получила пенсию в 1000 рублей серебром, а Белинский посвятил Полевому прекрасную статью, в которой перечислял его заслуги как заметного литературного деятеля.

 

 

Обращаем Ваше внимание, что в биографии Полевого Николая Алексеевича представлены самые основные моменты из жизни. В данной биографии могут быть упущены некоторые незначительные жизненные события.